Как меня вербовали в консультанты ФСБ




«Этого не перечислишь,
не выкричишь,
жизнью не скажешь,
этому надо не быть».
Кнут Скуиниекс

Первый год моего диаконского служения выдался насыщенным и духовно-романтичным. В храм на все утренние и вечерние богослужения буквально летал на крыльях, возвращался домой немного усталым, но довольным и счастливым. Настоятель требовал сослужить на всех венчаниях, частенько приглашал на отпевания и соборования, на освящения и молебны. В промежутках между службами я участвовал в различных общественно-культурных мероприятиях проводимых по инициативе Тамбовской епархии.

Шел 1995 год. Где-то в конце августа на домашний телефон позвонил некий мужчина, поначалу представившийся сотрудником ФСК, затем сотрудником ФСБ. Попросил о встрече.

- Мне нужно с вами встретиться и поговорить, это важно, и, если вы не возражаете, я могу подойти к мостику, который в двадцати метрах от вашего дома.

- Нет, как раз возражаю, - небрежно ответил я, думая, что меня разыгрывают, и только хотел положить трубку, как он продолжил:

- Это в ваших интересах, я объясню все при встрече. Скажите, в каком месте вам удобнее встретиться со мной?

Разговор, продолжавшийся не более пяти минут, подавлял и угнетал, вызывая чувство растерянности и оставляя ощущение тяжести. Пытаясь разобраться с этим раз и навсегда, отвечаю ему:

- Сегодня к семнадцати часам я пойду на вечернюю службу, подходите за полчаса, поговорим в храме.

- Нет, нет, пожалуйста, в тридцати метрах от храма есть маленькая площадка и лавочки возле кафе. Да вы каждый раз мимо них проходите, когда идете на службу. Может быть, там удобнее для нас обоих?

Есть такой «липкий» тип людей, от которых в одночасье не отвяжешься, а потому поговорить глядя в глаза – порой более верный способ отвязаться от назойливого собеседника, нежели продолжать этот долгий и бесполезный телефонный разговор.

Встретились.

- Сергей Викторович, вот вы грамотный перспективный человек. Мы не просим вас сотрудничать с нами, мы просим вас помочь нам. Вы гражданин России, вы же любите свою страну? Вы ведь понимаете, какая сейчас сложная обстановка в Чечне (имеется в виду первая Чеченская – С.Б.). Вы же знаете, как много в Тамбове и области проживает переселенцев из Чечни? Мы рассчитываем на вашу помощь и хотели бы попросить вас наладить контакты с представителями неофициальной мусульманской общины (до 1998 г. официально зарегистрированных мусульманских общин в области не было, но реально общины существовали – С.Б.), в дальнейшем познакомиться с имамом данной общины, и, по возможности, консультировать нас также и по другим вопросам…

В какой-то момент он замолчал, окинул меня взглядом и продолжил:

- Я понимаю, может быть, это звучит немного сумбурно и неожиданно для вас, но…

- Простите, вы можете показать мне свое удостоверение? – проглотив застрявшую слюну в горле, выдавил я ему хриплым голосом, прервав на какое то время его монолог.

- Извините, извините, конечно, – достал удостоверение и отдал мне в руки.

Разглядывая его удостоверение и понимая, что все-таки это не розыгрыш, отвечаю ему.

- Вот как вы себе все это представляете? Я православный священнослужитель, начинаю посещать мусульманскую общину, завожу знакомство с имамом, и это при том, что меня полгорода знает в лицо! Я же диакон, а не оперативный работник!

- Нет, нет, вы меня не так поняли. Ваша помощь заключается в том, чтобы консультировать нас, когда в этом появится необходимость.

- Нет, извините, я не могу, а сейчас мне нужно идти на службу, я опаздываю. Всего вам доброго!

- До свидания, все-таки вы подумайте, - сказал он вслед.

Прошла неделя, другая, продолжаю служить. С января 1996 года по благословению архиепископа Евгения меня назначили преподавателем в воскресную школу при храме «Всех скорбящих Радость» Вознесенского монастыря города Тамбова и по совместительству преподавателем духовных дисциплин на экспериментальный курс сестер милосердия в Тамбовский медицинский колледж.

Осенью 1996 года, во время одной из лекций в медицинском колледже, ко мне в аудиторию постучалась секретарь из приемной директора и сообщила, что директор просит зайти к нему в кабинет.
- Сейчас или после урока? - спросил я у секретаря.
- Сейчас, – прозвучал ответ.

Захожу в кабинет директора и вижу такую картину: директор колледжа сидит в торце стола, а по левую сторону от него – мой «старый знакомый» из ФСБ с молодым коллегой.

- Присаживайтесь, пожалуйста, – говорит мне директор и предлагает сесть по правую от него сторону.

Присел, слушаю.

- Сергей Викторович, – начинает директор, – появилась острая необходимость помочь коллегам и внести некоторые изменения в учебный план, суть которых заключается в следующем. И, обратившись к сотрудникам ФСБ, продолжает:

- Пожалуйста, сообщите Сергею Викторовичу вашу просьбу.

- Отец Сергий, – взял слово старший ФСБшник, – большинство ваших студентов проживает в различных районах области, нужно дать задание вашей группе в форме реферата или сочинения, это на ваше усмотрение, чтобы они написали о сложившейся религиозной ситуации в местах своего проживания. Предложите тему сочинения/реферата таким образом, чтобы эта работа студента носила описательный характер, пусть проявят инициативу, расспросят своих близких, родных, друзей. Пусть это будет своего рода их авторская работа по исследованию религиозной среды родного края.  Дополнительно мы предоставим вам некоторые тесты с вопросами, которые сформулировали наши специалисты. Эти тесты также необходимо провести в вашей группе.

Как бы я ни пытался в этой беседе объяснить, что учебный план уже составлен, утвержден архиепископом Евгением и учебным отделом медицинского колледжа, а посему какие либо изменения вносить не могу, – не помогло. Тогда говорю:

- Без благословения архиепископа Евгения никакие изменения в сетку часов и дополнительные темы рефератов вносить не буду.

- Нет, отец Сергий, – говорит старший ФСБшник, – давайте вашего владыку беспокоить не будем. Нам не очень удобно отвлекать архиепископа Евгения для участия в нашей повседневной работе,  но ваша работа и наша работа – это общее дело, безопасность нашего общества. Мы не понимаем ваше нежелание нам помочь! И секретарь епархии ваш, и духовник епархии нам помогают… Так что вы не беспокойтесь, это общее дело, и оно согласовано.

- Согласовано с кем?

Молчание.

- Без благословения владыки не буду.
Так упрямо и строго ответил им, что даже сам испугался.

Наблюдая за нашей беседой, и пытаясь разрулить напряженную ситуацию, в разговор встревает директор и сбивчиво начинает им объяснять:

- Вы понимаете, у них ведь как у военных, без приказа никак нельзя. Затем отвел взгляд к потолку и прикинулся «нездешним».
35720611_filial_KGB
Взгляды присутствующих говорили сами за себя. Директор смотрел в потолок. Взгляд младшего сотрудник ФСБ варьировал от растерянного до негодующего. Лицо старшего прочесть было невозможно: абсолютно ничего не выражающий взгляд блаженного беспристрастия.

После небольшой паузы директор взял себя в руки и завершил беседу, отпустив меня обратно в аудиторию. Выхожу в коридор: звонок на перемену, оказывается, давным-давно прозвенел. Студенты подходят ко мне, что-то говорят, я никого не слышу и не вижу, пребываю в прострации. Потом немного успокоился и вернулся в храм на службу.

Продолжаю служить, как будто ничего и не было, и так прошло полтора месяца. В один из воскресных дней после Божественной литургии настоятель сообщает, что во вторник архиерей вызывает меня к десяти часам утра.

Прихожу ровно к десяти часам в епархию. Обычно, если все нормально, принимают тебя в течение часа, а если тобой недовольны, то последним в очереди. Сижу и жду. Время на часах приблизилось к четырем по полудню, народу уже никого нет. Вдруг по крыльцу поднимается духовник тамбовской епархии отец Николай Засыпкин по кличке «святая клизма», он же «испорченный телефончик», как называли его между собой отцы, с которыми у меня были доверительные отношения.

Почему «святая клизма»? Николай Засыпкин проработал бóльшую часть сознательной жизни в аптеках, сначала простым фармацевтом в районных, потом перебрался в город, где продолжил работать заведующим аптекой, но за год до пенсии пережил «озарение», и скорое рукоположение в декабре 1987 года. А уже через три года по благословению КГБ был назначен духовником тамбовской епархии. Владыка Евгений хотел было воспротивиться такому хамству со стороны «комитетчиков», но его самого быстро осадили. Все-таки архиепископ Евгений был «пришлым», из Питера, а этот свой – проверенный и верный служитель-комитетчик. А еще через два года получил Засыпкин крест с украшениями, протоиерейство и митру в придачу, за «особые заслуги». На вопрос одной из прихожанок храма в прямом эфире, за какие такие заслуги отец Николай получил свои награды, архиепископ Евгений, который, надо сказать, за словом в карман не полезет, – растерялся, и не смог назвать ни одной убедительной причины, кроме как чего-то невнятного про «подвижнические заслуги» аптекаря. Именно поэтому закрепилась за Николаем Засыпкиным церковно-аптекарская кличка.

Что же касается клички «испорченный телефончик», то приобрел он ее по следующим причинам. Все духовенство тамбовской епархии, за исключением молодых и недавно рукоположенных, прекрасно понимали, что все наши исповеди докладывают, в лучшем случае владыке, в худшем – в КГБ. Неопытную молодежь после таких «исповедей» вызывают в епархию, где владыка с ними проводит «назидательные» беседы, допрашивает их, задает уточняющие вопросы,  при том что эту «наивную», на первый взгляд, молодежь не удивляет почему-то сам факт знакомства начальства с содержанием исповеди. Удивляет порой только то, что на исповеди они говорили одно, а от архиерея слышат совсем другое – все в произвольном толковании. В общем, как «испорченному телефончику» заблагорассудится, так владыка исповедь и толкует.

Возвращаемся в епархию.

Духовник не пробыл и пяти минут в кабинете владыки, как появился  секретарь епархии и сказал, что мне можно заходить, меня там ждут. Захожу, владыка сидит за своим столом, духовник на месте посетителя, а мне было предложено в этот раз сесть на скамейку в угол под их «перекрестный  допрос».

Владыка перебирал минуты две-три бумаги на столе, и в воцарившейся гробовой тишине молвил: «Значит так, отец диакон, пришло письмо, в котором ты обвиняешься по ряду преступных деяний, осуждаемых как церковными канонами, так и гражданскими законами». Угрюмо посмотрел на меня и дал слово духовнику епархии, а сам устремил свой взгляд в окно.

Духовник епархии подался немного вперед и наклонился, правое плечо опустил вниз, левое плечо приподнял, и прищурив свой ядовитый взгляд, как бы взирая на меня исподлобья, залепетал елейно-идиотическим голосом:

- Говорят, батюшка, ты возишь наркотики в Киев, а сюда деньги (или наоборот). Перечислил даже даты поездок. Организовал и содержишь притон, где девки и парни у тебя в подчинении, и клиенты постоянные к ним ходят, сам устраиваешь оргии два раза в неделю, а по праздникам танцуешь на столе (или на стуле) распустив волосы, аки девица непотребная!

Затем духовник откинулся на спинку стула, сложил крестообразно ручки на животе, и, получив моральное удовлетворение от произнесенных мерзостей, продолжил:

- Так вот, батюшка, что ты нам на это скажешь?  

- Что касается Киева, - отвечаю ему, - как раз в те даты, которые вы назвали, был в Киеве, ездил туда на сессии в Киевскую духовную семинарию, о чем есть справка, которую у меня требуют в епархии каждый раз по приезду, а также записи в КДС. Да владыка же все знает!

А владыка все молчит и смотрит в окно.

Тогда говорю владыке.

- Вот недавно, буквально полтора месяца назад, приходили ко мне в медицинский колледж сотрудники ФСБ, просили о помощи, говорят, что ваш секретарь и духовник уже помогают. Пользуясь случаем, хочу попросить вашего благословения помогать им.

Владыка, наконец,  перестал смотреть в окно и резко повернул голову в мою сторону. Лицо его было встревожено-испуганным, напряженным, да так и застыло. Владыка стал судорожно давить на кнопку звонка, находящуюся под столешницей старого стола. Кнопка ему досталась в наследство от прежних архиереев. Телефона в те времена не было, и владыки вызывали секретаря посредством звонка. Да и сама епархия – две старые хибары у железной дороги. Это сейчас понастроили многомиллионные дворцы в престижных местах города, оборудованные по последнему писку супертехники. В кабинет вошел секретарь, владыка резко скомандовал, чтобы ему срочно подали машину ко входу. Стал куда-то собираться и на ходу велел духовнику продолжить беседу. Владыка уехал, мы остались один на один в его кабинете: духовник говорил о чем угодно, только не о письме, а потом и вовсе замолчал. Спустя полтора часа владыка вернулся с лицом бордового цвета, сразу было видно, что у него резко поднялось давление. Немного отдышавшись, он сказал, что вообще-то это письмо анонимное и что мне можно идти домой. Испросив благословения, я ушел.

Чтобы понять простому человеку всю мерзость и запустение церковной иерархии РПЦ МП, стоит еще немного уделить времени духовнику Тамбовской епархии, и от, частного к общему, сделать простое логическое умозаключение.

Николай Засыпкин, направленный и внедренный в Тамбовскую епархию приказом КГБ в 1987 году, с удивительной легкостью, по тем временам, получил визу уполномоченного по делам религий, и хоть неохотно, но безропотно рукоположенный епископом Евгением, в одночасье стал духовником епархии.

Над созданием в 1992-1996 гг. искусственного образа «благообразного старца» Николая Засыпкина, насаждаемого всеми силами в неокрепшие умы приходящих в Церковь молодых людей, потрудились абсолютно все. Были задействованы колоссальные средства и ресурсы от епархии до администрации области и города, подключены ресурсы СМИ. Эта кропотливая работа всех и вся по созданию имиджа оправдала себя за двадцать пять лет таким образом, что ни раскаленным железом, ни клещами не вытравишь его истинную богомерзкую сущность, скрывающуюся под личиной «духовного наставника».

Не перечислишь молодых свободомыслящих священнослужителей, судьбы которых загублены этим человеком. Имея огромное влияние на все ключевые решения в Тамбовской епархии, в частности, на кадровые, КГБшный «духовник», прикрываясь церковными куполами,  продолжает творить беззакония, вопиющие перед Правдой Божией по сей день. Самое печальное заключается в том, что такой «Засыпкин» есть почти в каждой епархии РПЦ МП.

Последствия отказа в сотрудничестве с ФСБ легли тяжелым духовным и материальным бременем на всю мою семью. Спустя три дня после  «перекрестного допроса» в епархии я получил свой первый запрет. Потом меня восстановят в служении, и снова запретят, опять восстановят, и снова запретят. На смену усопшему архиепископу Евгению придет новый архиерей, который скажет честно и прямо: «Если я пойду против духовника и епархиального совета, пытаясь восстановить вас в служении диаконом Тамбовской епархии, то меня самого отправят в Магаданскую епархию». А посему он поставил компромиссное условие: они снимают запрет, не требуя ни моего личного присутствия на епархиальном Совете, ни покаяния, дают мне отпускную грамоту с правом перехода в другую епархию. От меня же требовалось только одно – убраться из Тамбовской епархии и никогда в нее не возвращаться.

Так и дальше бы мытарствовал по «каноническим» просторам РПЦ МП,  если бы не Pussy Riot, протест которых сподвигнул меня принять решение раз и навсегда избавиться от постыдной принадлежности к Московской патриархии.

Священник Михаил Ардов & диакон Андрей Кураев

© The New Times - Светова Зоя, Андрей Ланьков, профессор Университета Кукмин (Сеул), Мария Эйсмонт
http://newtimes.ru/articles/detail/77233

1 февраля исполнится пять лет, как на Поместном соборе РПЦ был избран патриархом митрополит Кирилл. За эти годы в РПЦ и вокруг патриарха произошло множество скандалов: «двушечка» фигурантов дела Pussy Riot, разоблачение «нехорошей патриаршей квартиры», история с заретушированными часами «Брегет». И аккурат к пятилетнему юбилею — новый скандал: известный богослов и популярный блогер Андрей Кураев заявляет о существовании в РПЦ «голубого лобби». Что сегодня происходит в РПЦ, почему так и не было покаяния за сотрудничество с КГБ и советской властью и нужно ли это раскаяние для очищения Церкви — в редакции спорили протодиакон Андрей Кураев и протоиерей Михаил Ардов

Отец Андрей, пять лет назад вы страстно отстаивали кандидатуру владыки Кирилла как будущего патриарха, объясняя, что его предложение развивать церковную экономику сделает Церковь независимой от государства*. Прошло пять лет: стала ли Церковь свободной?


Андрей Кураев: Во-первых, для русского патриарха пять лет – это молодость. В 20-м веке патриарх находится у кормила церковной власти в среднем 20 лет. Поэтому сейчас еще отнюдь не пришло время подведения итогов.
Второе: я полагаю, что патриарх Кирилл нам действительно от Бога дан, это Промысл Божий. И события вокруг него, то, что выпало на его понтификат, обогащают нашу церковную копилку очень интересным опытом.
Во-первых – ставится очень наглядный эксперимент о толерантности нашей Церкви в медицинском смысле этого слова. Сможет ли церковный организм воспротивиться бацилле папизма, явно ожившей внутри нее самой?
Во-вторых Бог нам послал опыт общественной обструкции… У нас был опыт гонений, был опыт соучастия в делах власти, но не было такого опыта, когда государство более или менее нейтрально, а на улицу бывает выйти стыдно.
Надо уметь вести ежедневный и сложный диалог со множеством разных людей. И это очень важно для церкви. Это то, о чем писал Карташев в замечательной книге «Воссоздание Святой Руси». Его идея была такова, что идея симфонизма, симфония церкви и государства – это классика церковной святоотеческой мысли. Та случайность, что сейчас у нас нет ни царя, ни патриарха, писал Карташев, не должна вести нас к тому, чтобы церковь от этой своей мечты о симфонии отказалась. Напомню, что эта мечта о симфонии выражается в двуглавом орле, византийском и позднее московском – единое тело и две головы, царь и патриарх. Карташев писал, что если церковь не может вести диалог с государством, она должна вести диалог с обществом.

- То есть вы — за симфонию государства и Церкви. На светском языке — это то самое сращивание церкви и власти, против которого выступали солистки «Пусси Райт».

Кураев: Я говорю о том, что симфония церкви и общества должна прийти на смену симфонии церкви и государства. С людьми надо объясняться и договариваться, а не просто с царем.

Михаил Ардов: Отец Андрей недооценивает церковные каноны. РПЦ – организация, которую в 1943 году создал товарищ Сталин, явочным порядком свезя 18 епископов и сделав патриархом своего гэбешного агента Сергия Страгородского**. Они изменили постановление последнего легитимного Собора 1917-1918 годов. И все, что было дальше – абсолютно нелегитимно. Они построили Московскую патриархию по образу и подобию КПСС, их устав – абсолютно как у КПСС. И сейчас он такой же, но его немножко изменили. Соответственно, митрополитбюро, генсек-патриарх; митрополитбюро ни перед кем не отчитывается, выше их всех, соборы – это формальность, как съезды. И все это продолжается.
А этот «успешный менеджер» господин Гундяев размножает митрополитов путем простого деления – их сейчас уже 300, а он хочет сделать 500. А до революции в России было три митрополита – только в Москве, Петербурге и Киеве. И все это ложится на приходы страшным бременем. Потому что всю эту армию начальников надо содержать. И не просто содержать, а они должны ездить на машинах, ходить в дорогих облачениях и т. д. И это при том, что в лучшем случае в каком-нибудь районе максимум три-четыре процента православных верующих, а вообще-то два. В Москве один процент приходит на Пасху в церковь. А они лгут, что у них 80 процентов, пиарят себя перед Путиным, что они такие влиятельные.

- Вы хотите сказать, что РПЦ и при советской власти, и сейчас так же зависит от государства?

Ардов: Я принял священный сан в 80-х годах. Меня тогда и отправили в ярославскую деревню. Я, между прочим, сам не сразу понял – это была внутренняя миграция. Я уходил в церковь, а церковь была гетто. Там не распространялись некоторые абсурдные обычаи советского времени. У нас не было партсобраний, мы были в стороне, на нас смотрели или как на жуликов, или как на сумасшедших. Но мы надеялись, что вот каким-то образом закончится советская власть, и церковь, Московская патриархия, к которой мы принадлежали, получит свободу, вот тогда она покается, будут удалены наиболее одиозные фигуры.... Я думаю, и до сих пор там есть специальные не просто завербованные гэбэшники, а засланные гэбэшники. Мне один работник органов рассказывал, как его знакомому приказали стать попом, и у него была жуткая история, потому что жена говорила – я попадьей не буду, вплоть до развода. Так вот, думали, когда не будет советской власти, тогда будет покаяние, очищение.

- А что же произошло?

Ардов: Настали 90-е годы, умер патриарх Пимен, избрали Алексия, но никаким покаянием и не пахло. Церковь не покаялась в прислуживании Сталину и генсекам, потому что РПЦ – сталинское детище, единственное, которое никогда никак не перестраивалось и не очищалось. Тогда в 92-м году я принял решение оттуда уйти. Потому что, если ты заложник, каковой была церковь в советское время, если тебя держат за горло и ты говоришь какую-то чушь, то тебя нельзя судить за это. Но если тебя отпустили, а ты продолжаешь нести все ту же околесицу, то тогда уже, прости, до свидания.

- Правда ли, что когда в 90-х годах были открыты архивы КГБ, выяснилось, что многие священнослужители сотрудничали с органами и у них были агентурные клички, в том числе у нынешнего патриарха.

Ардов: Кирилл был агент по кличке Михайлов.

Кураев: Архивы не были открыты, они были только приоткрыты, и то, что оттуда было вынесено о. Глебом Якуниным, честно говоря, не несет никакой нравственно значимой информации. Я до сих пор считаю, что если, сотрудник ОВЦС (Отдела внешних церковных сношений. – The New Times) встретился с журналистом из Никарагуа, поговорил с ним и потом написал докладную записку начальству, прекрасно понимая, что дальше она пойдет в МИД или в КГБ, – простите, я в этом греха не вижу. Потому что этому иностранцу от КГБ плохо никак не будет. Это совершенно нормальная практика, уверяю вас, во всех странах. Это не стук. Это нормальный обмен профессиональной информацией.

- Вы же не знаете, какие донесения писали те люди.

Кураев: Вот. И вы не знаете. И Якунин не знает. Самое страшное - если священник вдруг выдает органам приватную информацию, которую узнал на исповеди. Это безумие, это преступление и церковное, и гражданское. Но пока нет таких свидетельств. Более того, я признаю, что не очень понимаю, был ли у КГБ интерес к этому. Представьте себе, я прихожу на исповедь где-нибудь в 82-м году, каюсь: я, православный человек, вчера вечерние молитвы не до конца прочитал и в пятницу молока выпил. Для КГБ это интересно? А то, что я читаю «Архипелаг ГУЛАГ» или друзьям даю почитать, я это грехом не считаю и поэтому батюшке об этом не рассказываю.

- А кто-то, может быть, рассказывал.

Кураев: Вот опять – документы в студию, как говорится. Далее: если батюшки стучали, то стучали прежде всего друг на друга, чтобы сделать карьерку. То есть это было просто само-вредительство Церкви: от этого было плохо нам самим, а не вам. Но тут еще надо учесть, что нередко этот стук был в сознании стукача нравственно оправдан. Ну представьте себе, вот если я узнаю, что мой коллега по академии домогается до семинаристов, и я знаю, что идти к ректору с этим вопросом бесполезно (то есть я однажды пробовал, и орали на меня, а не на того). Тогда ради блага студентов и церкви я пробую подключить госаппарат и офицеру ГБ, курирующему академию, я говорю о произошедшем в надежде на то, что, может быть, они с этим справятся. Я убежден, что в ряде случаев те епископы или священники, которые вот такую печальную личную информацию о своих коллегах докладывали органам, полагали, что тем самым помогают очищению церкви. А заодно решали свои маленькие карьерные проблемы.

- Наверное, КГБ прежде всего интересовали настроения прихожан. И именно об этом как раз и были донесения.

Кураев: А если я знаю, что этот священник «голубой», то тогда я («я»- это персонаж моего рассказа, а не диакон Кураев) им рассказываю, что он еще и «Архипелаг ГУЛАГ» читает. И тогда, может быть, КГБ этого товарища за Солженицына отодвинет, но зато какое-то количество молодых людей будет спасено от его домогательств. Ну сложнее жизнь, чем в газетных прописях.

Ардов: Мне архиепископ Киприан – тот самый, который в должности управляющего делами Синода все время общался с чиновниками из Совета по делам религий, – говорил, что им в Совете всегда было удобней и проще иметь дело с теми, кто пришел туда из КГБ, а не с теми, кто пришел из партийных органов. Потому что партийные были идейные и как марксисты ненавидели религиозное сознание и религию, а гэбэшники были реалисты. Церковью всегда занималось ГБ. Поэтому, соответственно, сейчас такая не разлей вода симфония: раньше партийные гэбэшникам мешали на полную катушку использовать церковь, а теперь все главное, наоборот, сюда направлено – давайте ценности, скрепы. К сожалению. Ведь что есть за душой у бедного Путина, какие три кита, на которых он стоит? Это великая победа Сталина над Гитлером, спорт и Московская патриархия. Больше ничего нет.

Кураев: В этом мое принципиальное расхождение с отцом Михаилом: он считает, что все плохое началось с 43-го года. Я говорю: вы оптимист, батюшка. Гнильца у нас завелась на много столетий раньше, и за это время успела стать нормой. Но поэтому, соответственно, и нынешних деятелей так уж совсем макать в это лицом не стоит, не они первые. И не надо видеть личностные проблемы там, где проблемы системные.

- Время от времени в общественном пространстве заходит разговор о люстрации. О покаянии. Вы считаете, это помогло бы церкви, если бы вышли епископы и сказали: да, так было, мы сотрудничали с КГБ, мы не защищали тех людей, которых в советское время за веру в Бога сажали в тюрьмы?

Ардов: Покойный патриарх Алексий Второй сказал в каком-то интервью в «Комсомольской правде» такую обтекаемую фразу, что вот, если мы в чем-то были неправы, мы просим прощения. Но в церкви разработан специальный чин покаяния. Известно, как два патриарха в Смутное время в Успенском соборе каялись от лица своего, от лица народа и князей. Вот что-то в этом роде Церковь и должна была бы сделать.

Кураев: Знаете, в чем наше отличие? Вот он поп, а я профессор. Поэтому я считаю, что покаяние – это не чин покаяния. Недостаточно просто выйти на площадь и позвенеть кадилом, что-то поцеловать, или что-то продекларировать. Это будет кукареканье. Реальное покаяние – это не декларации, это изменение школьных учебников. Я считаю, что работа со студентами гораздо серьезнее меняет душу людей и наше будущее, чем однажды сделанная декларация. Ну, крайне легко сегодня взять и сказать: «Сталин – сволочь, и те, кто с ним сотрудничали, тоже». Ну и что? Никакого нравственного подвига в этом сегодня нет. А если завтра придет новый тиран, те же самые епископы, которые сегодня в угоду демократической власти проклинают вчерашних тиранов, станут славить новых. Главные перемены происходят в стенах семинарий, а не в публичных декларациях. Если вы, скажем, возьмете учебники для Тихоновского университета, главного церковного вуза Москвы, то там найдете очень жесткие оценки, например, Патриарха Сергия. Учебники для Московской семинарии помягче, но тоже, уверяю вас, без фанфар. Ну, известная формула, кто контролирует прошлое, тот контролирует будущее.

- Аккурат накануне пятилетнего юбилея пребывания на патриаршем престоле патриарха Кирилла вы выступаете с разоблачениями, пишете о скандале в Казанской семинарии, о так называемом «голубом лобби». Вы тем самым помогаете патриарху Кириллу или наоборот?

Кураев: Во-первых, я искренне и тогда считал, и сейчас считаю, что я хочу помочь патриарху по мере моих скромных сил. И в декабре, например, когда это начиналось, моя логика была следующей. О том, что такие разные печальные сексуальные истории в семинариях время от времени бывают, любой церковный человек знает. Различные слезницы по этому поводу я слышал или получал раньше, но всегда в режиме: отец Андрей, только это между нами. То есть никому больше об этом не говорите и так далее. А здесь что получилось? Неожиданно вдруг эта жалоба и сказание были расслышаны на патриаршем олимпе, и оттуда приехала комиссия разбираться. Первое чудо. Второе чудо, эта комиссия не давила семинаристов: молчите и заберите жалобы, а напротив, говорила: ребята, не бойтесь никого, рассказывайте. Третье чудо: по итогам разбирательства эта комиссии уговорила местного митрополита расстаться с проректором, обвиняемым в приставаниях к семинаристам. Потрясающая вещь. И когда об этом произошла утечка в казанской прессе, и я это увидел – я счел, что патриарх решился, и надо ему помочь. Потому что я понимаю, что «голубое лобби» есть, что оно будет давить сейчас и на патриарха, и на отца Максима Козлова, чтобы все это снова замазать какой-нибудь грязной шпатлевкой молчания. И поэтому я решил, что надо помочь вывести это из круга замалчивания, сделать этот факт достоянием публичности. Поэтому начал об этом писать. Да, я ошибся, и как оказалось, у патриарха не было таких планов. Но, мне кажется, у Бога они были.

Ардов: Да, действительно, гомосексуалисты в монашестве были всегда. Но то, что они есть в Московской патриархии, это еще и особая работа. В советские времена, когда можно было за гомосексуализм немедленно сесть в тюрьму, то гэбэшники нарочно ставили таких монахов на епископские кафедры. Потому что ими было легко управлять.

Кураев: Одна из идей, которую я вбросил в медийное пространство, написав такую новогоднюю сказку в своем блоге – если в самой церкви не срабатывают механизмы самоочищения, то есть надежда на доброго батюшку-царя. Если для государя церковь – это одна из скреп его власти, и вдруг она оказалась с гнильцой и теряет нравственный авторитет, то в его же интересах провести какую-то санацию…

- Батюшка-царь – это Путин?

Кураев: В данном случае – да. Это новогодняя сказка, мне вот так грезится после шампанского, пузырьки в голове еще играют.
Тогда вы можете практически объяснить, как это будет сделано?
Достаточно беседы двух умных людей в одном кабинете. Но конкретика такова: ничего не происходит. И люди из придворного кремлевского окружения мне говорят (и я им верю), что Владимир Владимирович искренне гордится тем, что он обеспечивает свободу совести в стране и не вмешивается в дела церкви. И в этом случае тоже не будет вмешиваться в кадровую политику, предоставляя церкви самой решать свои кадровые вопросы, в том числе и в Татарстане. Они мне объясняли, что эта сказка не станет былью.

- За время патриаршества Кирилла его много критиковали за склонность к роскоши. Это нормально для христианской церкви – быть богатой?

Кураев: Сразу скажу – да. Это нормально.

Ардов: Вчера был День памяти великого святителя, великого церковного учителя Василия Великого. Известно, что он служил в очень дорогих красивых ризах. Убранство храма у него было богатое, но ходил он обычно в бедной одежде. У него не было денег, а когда он умер, его не на что было похоронить. То есть для Бога, для церкви богатство позволяется. Но не для служителей.

Кураев: Если не считать, что у этого самого Василия Великого были рабы. Это видно из его писем – «Намерен же я довести до сведения твоего благонравия, что большую часть рабов имеет пресвитер сей от меня». И при этом он святой человек. Понимаете, понятие нормы – это культурно обусловленная вещь. И в былые времена, действительно, роскошь епископа считалась нормой. Но то, что могло считаться нормой тогда, не стоит перетаскивать в 21-й век. Не все прецеденты церковной истории достойны того, чтобы стать парадигмой жизни в современности.

- Почему мы никогда не слышим голоса церкви, когда речь идет о милосердии, о «милости к падшим», к тем же заключенным?

Кураев: Предположим, церковь должна заступаться за права заключенных, но не просто же сказать парадную речь на эту темы, да? Не об этом же идет речь? Потому что парадная речь у нас на эту тему есть, естественно, и в интернете, если захотите, найдете. Если всерьез, то когда церковь не просто об этом говорит на парадных форумах, а начинает давить на власть, и требовать, и проверять, то как минимум это кончается тем, что священникам перекрывают доступ в колонии, где реально находятся сотни тысяч людей, которым нужны обычные батюшки. От которых потом пахнет и с которым можно посидеть, наедине поговорить, помолиться, душу открыть, и т.д. Потому что эти батюшки будут восприниматься как политические агенты.

- Государство сейчас считает главными врагами гомосексуалистов. Вот и председатель синодального отдела РПЦ по взаимодействию с обществом протоиерей Всеволод Чаплин призвал провести референдум по вопросу о введении наказания за гомосексуализм. Послужит ли скандал, который вы подняли, к очищению церкви или это очередная уловка – отвлечь внимание от более сущностных проблем церкви?

Кураев: Финал, я думаю, до некоторой степени может быть обозначен 1-го февраля, когда в нашей церкви будет отмечаться 5-летие восшествия патриарха на патриарший престол. Это означает, что съедутся все епископы и будет или архиерейское совещание, а может быть, даже и Собор, Синод, как минимум. То есть чрезвычайно удобная площадка для того, чтобы патриарх и в открытом, и в закрытом режиме обратился ко всем епископам, а может быть, и сделал бы уже вместе с ними определенные оргвыводы. Вот сейчас мяч у патриарха. Он абсолютно свободен в своих действиях. Если он сейчас решится не заметать открывшуюся грязь под ковры, под лавки, а решится возглавить чаемое народом движение за нравственное очищение церкви, он станет всенародно любимым иерархом. Но если промолчит – по сути именно своим молчанием он громко объявит себя покровителем голубого лобби. Сделает свой каминг-аут.

Ардов: Отец Андрей действительно настроен оптимистически, но я бы сказал, что он хочет излечить мертворожденного. Патриархия, повторяю, это не церковь. Я вспоминаю 1994 год. На второй день Пасхи я служил литургию у себя на Головинском кладбище. Когда служба закончилась, увидел, что в храме стоит человек в дорогом кожаном пальто. Это был Сергей Александрович Филатов, тогда руководитель администрации президента. Он сказал: «Как хорошо, что здесь открылся храм». «Да, – отвечал я, – на кладбище должна быть церковь. Но только имейте в виду: этот храм не принадлежит к Московской патриархии. Мы им не подчиняемся». – «А кому же вы подчиняетесь?» – с изумлением спросил Филатов. «Мы принадлежим к Русской Зарубежной Церкви, – ответил я. – Вы ведь представляете себе, что такое Патриархия? Она нисколько не изменилась и не «перестроилась» не только с брежневских, но и со сталинских времен». «Да, – согласился мой собеседник, – но их страшно тронуть. Там происходят такие процессы…»
Как знаем, с тех пор дважды сменился президент, регулярно меняются руководители администрации. А в Патриархии, судя по всему, все еще происходят такие «процессы», из-за которых власть имущим «страшно тронуть» этот реликт коммунистических времен. Вот они и сотрудничают друг с другом.

http://www.newtimes.ru/articles/detail/77233

ТОРЖЕСТВО МРАКОБЕСИЯ

Пожалуй, еще никогда Церковь не оказывала такого влияния на государство и общество в области всеобъемлющего и всепоглощающего мракобесия, как в современной России в ХХΙ веке. Московская Патриархия сделала все возможное и невозможное для разрушения авторитета Русской Православной Церкви. Такие словосочетания, как «православные традиции», «духовные скрепы», «семейные ценности» стали нарицательными. Процесс сращивания Церкви и государства, начатый в 90-х годах, подошел к финальной, завершающей стадии, когда квартира и часы патриарха могут показаться безобидными шалостями по сравнению с тем, какую ненависть в сердцах людей вызывает то, что имело некогда абсолютно иное значение и как искажена духовная природа этих благородных понятий.

Еще четверть века назад все эти словосочетания несли естественную смысловую нагрузку, но теперь эти понятия отторгаются и вызывают негативную реакцию общества. Их сначала размыли, а затем и вовсе наполнили извращенным содержанием. Православные традиции — это уже не рождественское благотворение и пасхальное всепрощение, а программа Путина по заполнению идеологического вакуума в современной России. Духовные скрепы — это уже не любовь, объединяющая народы в многонациональной России, а противоестественное совокупление Церкви и государства, и обогащение карманов чиновников и иерархов на строительстве пустых храмов. Семейные ценности — это уже не чистота и нравственная красота отношений в христианском браке, а политика государства, где ненависть и репрессии в отношении к ЛГБТ-сообществу закреплены в законе.

Особенно цинично звучат слова о семейных ценностях из уст глашатаев РПЦ на фоне разгорающегося гей-скандала, что подтверждает непримиримое кураевское стояние супротив коварного гей-лобби в самой РПЦ. А постоянные уверения Кураева в «каноничности» его патриарха и присягание на верность ему и вовсе постыдно при виде всеобъемлющего мракобесия в РПЦ, укрепившегося трудами святейшего.

Вызывают смех и отвращение публикуемые Кураевым в своем блоге «слезоточивые исповеди» взрослых мужиков, проникшихся воспоминаниями о том, как их нежные попы в юности подверглись гомоиерархическим ласкам. И уж как-то совсем странно говорить о «слезинке» ребенка казанских сирот, когда, в соответствии с Положением приемных комиссий в духовных школах, возраст абитуриента дневного отделения указан от 18 до 27 лет. Как там оказались 17-ти и даже 16-ти летние юноши это отдельный вопрос.

Уж если говорить о сексуальном насилии в Церкви, то говорить надо не о гомосексуальности тех или иных иерархов, а именно о насилии и сексуальных домогательствах с использованием служебного положения тех или иных лиц, облеченных властью и духовным саном, что неприемлемо для православного христианина в принципе. Смещение понятий и искаженный знак тождества между грехом и преступлением оказались возможными только благодаря мракобесному представлению все больше разрастающейся группы людей в церковной «системе», наивно полагающих, что теократия на волне сращивания Церкви и государства возможна в светском государстве.

То, что Церковь тяжело больна, требует глубокого очищения и реформирования — это непреложный факт. И проблема «гей-лобби» далеко не самая главная и не единственная проблема в РПЦ, есть куда более важные проблемы. Крепостное право приходских священников, архиерейский произвол и беспредел в епархиях. Открытый грабеж приходов и монастырей епархиальными архиереями и бесконтрольные финансовые потоки в Московскую Патриархию. Полное отсутствие доступа СМИ и общественности к финансовым операциям, отчетности и распределению бюджета Московской Патриархии. Отсутствие справедливого суда и каких-либо надежд на справедливое решение в церковных епархиальных судах. Наглая ложь, лицемерие и стяжательство иерархов, прикрывшихся куполами церквей.

Абсолютное бесправие клира и мирян — вполне естественная форма управления народом Божьим для православия. Православная Церковь никогда не признавала всю полноту Прав Человека, что в данных обстоятельствах даже очень устраивает светскую власть, в данном случае российскую, где также легко попираются права человека. Церковь и государство пытаются навязать нам мысль, что европейские ценности от лукавого, а между тем, именно они защищают главную ценность Человека — его Права.